После дилогии Федора Бондарчука «Обитаемый остров» трое молодых актеров стали узнаваемыми и популярными: Василий Степанов, Петр Федоров и Юлия Снигирь. За прошедшие после премьеры второй части блокбастера пару лет именно Юля окончательно закрепилась в ранге молодой звезды отечественного кинематографа. Она постоянно реализует себя в разноплановых проектах, обеспечивая неослабевающий интерес к себе различных средств массовой информации.

Последняя новость — наша любимая актриса покоряет Голливуд! Юлия Снигирь получила роль в пятой части франшизы «Крепкий орешек», с неподражаемым Брюсом Уиллисом съемки которой пройдут в Москве. Стало известно, что персонаж Снигирь отрицательный. Актрисе придется отойти от привычного амплуа трогательной романтической героини и взять в руки пистолет. Полагаем, что самой Юле подобная смена только радует, поскольку она неоднократно заявляла в своих интервью, что порядком устала от скучноватых ролей возлюбленных главного героя. Злодеев играть куда интереснее. К тому же работать на одной площадке с такой звездой как Брюс Уиллис это отдельное удовольствие и ни с чем не сравнимый опыт.

Первый «Крепкий орешек» вышел в далеком 1988 году, и тут же сделал исполнителя главной роли суперзвездой. Вполне возможно, что и для Юлии Снигирь съемки в «Крепком орешке» тоже станут поворотной вехой в карьере.

Накнуне премьеры фильма «Шпион» по мотивам произведения Бориса Акунина Федор Бондарчук рассказал о своем участии в этом неординарном кинопроекте.

Прежде чем начать разговор о кино, поговорим о литературе. Любите ли вы детективы и шпионские истории? И как относитесь к творчеству Бориса Акунина?
– Акунина я прочитал всего, он прекрасен и велик! Шпионский роман появился в моей жизни лет пять тому назад, когда позвонил Никита Михалков и сказал: “Прочитай Шпионский роман, посмотри его на предмет Октябрьского (один из героев романа – IVONA bigmir)net). Я его тогда не просто прочитал, а сожрал за несколько часов. Книга невероятно увлекательная: совершенная в жанре, фантастическая по темпу и напряжению. И, конечно, Октябрьский меня заинтересовал. Хотя заинтересовал – это мягко сказано. Потом я перечитывал этот роман еще раз шесть, не меньше. Есть в чтении этой книги такой релакс – наслаждение текстом, персонажами. В детстве одним из моих любимым писателем был Конан Дойл. Вот и Шпион для меня – гремучая смесь из детективов от Конан Дойла до Акунина (вернее, от Эдгара По до Акунина). Поэтому впечатления от Шпионского романа невольно связаны у меня еще и с воспоминаниями о детстве, когда ты едешь в метро от одного педагога к другому, держа в руках известную черную книжку с золотом неписаным именем Конан Дойль. Такое наслаждение! Наслаждение буквами, которые соединяются в слова, вышивают предложения, а предложения рождают фантазии. Наслаждение от запаха бумаги, от чтения даже тактильное – от переворачивания страниц. Вот почему мне лестно, что иногда наш тандем с Данилой Козловским (исполнителем роли напарника Октябрьского, лейтенанта Дорина – IVONA) сравнивают с тандемом Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

Авторы фильма Шпион очень часто вспоминают другой знаменитый сыщицкий тандем Жеглова и Шарапова из фильма Место встречи изменить нельзя. А у вас такие ассоциации возникают?
– Конечно! Но только, дай Бог, если все получится. Потому что оба примера, что из литературы, что из кино – это большие примеры. Или взять Гая Ричи с его последним Шерлоком Холмсом. Это более современное прочтение Конан Дойла – довольно наглое хулиганское, Холмс и Ватсон у Риччи стали моложе и менее консервативными, они более отвязные. И это мне тоже близко, думаю, это близко и акунинскому Шпионскому роману и нашей экранизации.

Как я понимаю, вы с самого начала, еще читая Шпионский роман, никем кроме как Октябрьским себя не представляли?
– Ну там же такие очевидные признаки: лысый и усатый… (Смеется)

А если отвлечься от внешнего сходства? Чем Октябрьский вас привлекает?
– Он Родину любит. Для меня это важно. В его биографии достаточно загадок. У Акунина все романы со вторым, третьим дном, во всем есть скрытые смыслы: например, фамилия Октябрьский – это знак, до революции 1917 он носил фамилию Романов и это тоже знак! Зная выдумщика и по хорошему хулигана Акунина, могу предположить, что на самом деле Октябрьский в Шпионском романе не погиб… Во всяком случае, мне бы этого очень хотелось.

Скажите, а вы играли какого персонажа – положительного или отрицательного? У Акунина Октябрьский – весьма непонятный тип с морально-нравственной, так сказать, точки зрения.
– Ну, нет, он положительный. Однозначно положительный. Ведь он свято верит в торжество справедливости! И свято пытается выполнить свой долг – предупредить о том, что Вторая Мировая война вот-вот начнется. Его слабость, хотя это не подходящее слово для Октябрского, выражается лишь в том, что он не хочет возвращаться в застенки НКВД, и поэтому пускает себе пулю в лоб. Так у Акунина, в книге, я же, сыграв Октябрьского, никак не могу натянуть на себя историю с его самоубийством. Я не представляю, как рука этого человека могла нажать на курок! Впрочем, возможно, я не понимаю этого, потому что не могу себе представить, что с Октябрьским делали палачи НКВД. Нормальному человеку сложно такое представить, потому что это связано с физическим ощущением боли от пыток. Не знаю, сломался бы я или не сломался на месте Октябрьского. Это одному Богу известно. Его поступок – своим самоубийством он доказывает, что не врет, что не подкуплен врагами – это просто абсолютно незнакомая мне территория. Еще одна из его интересных черт – аскетизм. У нас в фильме даже нет квартиры Октябрьского. В книге он живет в доме на Набережной, там у него есть только табуретка, жесткая кровать, шкаф, два костюма и бритвенные принадлежности. Вот такой персонаж, при этом холеный мужчина. Я знаю таких. Они существуют в реальности, военные, офицеры. У их всегда до блеска начищенные сапоги и идеально сидящий мундир. Так что легко могу представить себе Октябрьского ночью стирающего и занятого глажкой.

Режиссер фильма Алексей Андрианов говорит, что роль Октябрьского – это необычная для вас роль. Цитирую: “Я еще не видел Бондарчука в таких штуках, какие он делал в нашем фильме. Я думаю, что зрителям будет очень интересно посмотреть на совершенно другого, пока еще неизвестного им Бондарчука”.
– Такой роли у меня еще не было, в ней есть наивность и безумие от дела. Когда мы приступали к работе над картиной, Андрианов просил меня сыграть Октябрьского, как необузданного человека, который как собака идет на запах дела. Дела, которого он был лишен, пока находился в застенках НКВД. Он ведь даже ходит по-другому этот Октябрьский! И я вместе с ним. В этих галифе чувствуешь себя совершенно иначе! А все эти подтяжки, перчатки, фуражки, кожаный пиджак, сапоги? Все это тебя меняет, невольно даже двигаться начинаешь по-другому. А эти его усы? Они тянут тебя к полу. Не говоря уже о том, что в современном мире жить с такими усами – это постоянно подвергаться насмешкам. В статьях, посвященных премьере Брестской крепости, журналисты писали не о фильме, а о том, что я сбрил усы! Это же совершенное безумие. С этими усами я на себя не мог в зеркало смотреть. Но как только одевал костюм Октябрьского, все само по себе начинало складываться, взгляд становился другим. Я когда с Акуниным беседовал, он мне сказал: я вам ничего не буду советовать, потому что вы сами придумаете, как играть Октябрьского, единственное, что для меня важно: биография этого человека должна читаться в его глазах…

Ну, и как, читается?
– В фильме есть сцена, где Октябрьский бреет голову и смотрит на себя в зеркало. Надеюсь, там все есть… Мне кажется, Акунин моим Октябрьским доволен. Он мне сказал такие хорошие слова, они дорогого стоят. А ведь он жесткий критик кинематографистов, по его мнению в кино не бывает идеальных экранизаций. А тут он остался доволен. А знаете, что еще меня поразило? То, что каждый раз как только я одевал костюм Октябрьского и заходил в кадр, менялся не только я сам, но начинало меняться время! Я чувствовал это просто каждой клеточкой своего организма. И это фантастика! Одна съемка была особенная, я бы даже сказал, магическая история у меня с ней связана. Мы снимали эпизод, как Октябрьский танцует с потрясающей женщиной, со звездой Советского кино, танго в ресторане, а я надорвал спину, и меня напичкали какими-то болеутоляющими. И вот танцую я и понимаю, что мир вокруг меня каким-то удивительным образом – то ли благодаря усилию художников-постановщиков, то ли под действием всех этих лекарств – начинает трансформироваться: я реально улетаю в сцену фильма. Это было удивительное погружение в другое время. Казалось, что это другое время просто втянулось в сегодняшние минуты. Это возникшее тогда состояние сопровождало меня потом на протяжении всего съемочного периода. Помню, даже ощущал особый привкус во рту от газовых горелок в коммуналке… До сих пор со мной такого никогда не было, честно говоря, обычно на съемочной площадке я чувствую себя немножко ряженым, как на сцене театра.

Сцена с танго получилась красивая и сложная по мизансцене. Много вы дублей сняли?
– Нет. Тут как раз не дублем берешь, а подготовкой, репетицией. Плюс задача, которую ставит режиссер. Алексей Андрианов потрясающе разбирается в причинно-следственных связях поступков персонажей. Ему важно, чтобы актер, зная предыдущий эпизод и играя перспективу, правильно расположился внутри роли, понимал, где должно проявится максимальное напряжение, и при этом не перелавливал. Что такое роль в кино? Это когда ты играешь сразу – прошлое и будущее. И это в рамках двух часов экранного времени. Я восхищаюсь режиссером Шпиона! Я не скрываю, что ему принадлежит восемьдесят процентов находок в моей работе над ролью Октябрьского. И это замечательно для артиста. Это освободило меня от необходимости быть режиссером на площадке, что очень часто со мной случается, когда я снимаюсь в чужих фильмах.

А что вы расскажете о работе своего партнёра по роли Данилы Козловского?
– Данила Козловский дико востребованный актер, плюс он стоически не хочет уходить из театра, поэтому в дни съемок он жил между небом и землей, в самолете или в поезде Петербург-Москва и Москва-Петербург. Наблюдать его спящим на площадке в перерывах съемок – это было нормально. А под боком у него всегда лежал Шпионский роман. Он с книгой не расставался. И в роль свою он стремился внести вкус атмосферы и вкус слов Акунина. Как партнер он великолепный, блистательный и корректный. На площадке мы с ним были на вы. Это мне нравится, это уважение к профессии. Плюс энергетический обмен – между нами будто какой-то сговор образовался. Такое бывает между актерами в театре, когда они долго вместе работают на одном спектакле. А тут это как-то вдруг между нами возникло, хотя Данила появился на площадке всего-то за два дня до начала съемок…

Мне начинает казаться, что вас восхищает все, что происходило на площадке Шпиона. И, судя по всему, вы до сих пор, хотя съемки уже давно завершились, очень сильно увлечены этим фильмом. Переживаете за него?
– Да, я очень переживаю, как сложится судьба Шпиона. Такое со мной случилось впервые, но я действительно горевал по замечательному съемочному периоду, потому что меня связывает теперь фантастическое товарищество со съемочной группой, и с режиссером-постановщиком Алексеем Андриановым, и с оператором-постановщиком Денисом Аларконом, и со всеми продюсерами. Я, кстати, впервые видел, чтобы продюсеры были так погружены в материал и так сопереживали процессу, работали на результат. Но,в первую очередь, я горевал из-за расставания со своим персонажем Октябрьским. Это тоже было со мной первый раз в жизни. Мне было реально грустно расставаться с этим безумцем. И еще, самое важное, что я хочу сказать: мы в Шпионе все сделали по чесноку. Все на сто процентов. Говорят, выше головы не прыгнешь? Так вот мы прыгали.

ivona.ru

По сюжету, сочиненному Василием Бархатовым вместе с известным молодым драматургом Максимом Курочкиным, главный герой Ваня отличается одаренностью в физике и легкомыслием в жизни и на атомной станции он работает исключительно из любви к бывшей однокурснице, карьеристке Тане (героиня Снигирь). Яркий и талантливый актерский тандем позволил создать запоминающихся героев картины. Вообще в этом фильме каждый персонаж привносит собственный эмоциональный заряд, здесь нет случайных лиц.

Нужно отметить, что режиссер Василий Бархатов считается самым молодым театральным режиссером в России. Он начал с постановок в «Геликон-опере», сделал несколько громких спектаклей в Мариинском театре. Среди его постановок «Разбойники» в Театре им. Пушкина и оперетта «Летучая мышь» в Большом театре. В 2011 году Василий Бархатов стал членом Общественной палаты.

Фильм «Атомный Иван» воспринимается неоднозначно. О нем спорят. Одни яростно его критикуют, другие самозабвенно восхищаются. И то и другое аргументы в пользу того, что нужно не пропустить картину, посмотреть ее и составить собственное мнение.

В прокат выходит новый отечественный фильм «Шпион» по сценарию Бориса Акунина. Время действия: весна 1941-го года. Место действия — Москва. Молодого и очень способного боксера, вербует НКВД в лице героя Федора Бондарчука. Целью вербовки является раскрытие заговора немецкой разведки, которая пытается убедить руководство СССР в том, что войны в ближайшее время не будет. Операция отечественной разведки шла гладко до тех пор, пока не выяснилось, что в заговоре замешан кто-то внутри министерства.

Дебютант Алексей Андриановсделал первый российский стимпанк-боевик. Сценарий фильма позволяет развернуться. У Акунина все романы со вторым, третьим дном, во всем есть скрытые смыслы. Герой Бондарчука чекист-аскет Октябрьский живет в доме на Набережной, где есть только табуретка, жесткая кровать, шкаф, два костюма и бритвенные принадлежности. Вот такой персонаж.

Федор Бондарчук вспоминает о съемочном: «Одна съемка была особенная, я бы даже сказал, что у меня с ней связана магическая история. Мы снимали эпизод, как Октябрьский танцует танго в ресторане с потрясающей женщиной, звездой Советского кино, а я надорвал спину, и меня напичкали какими-то болеутоляющими. И вот танцую я и понимаю, что мир вокруг каким-то удивительным образом – то ли благодаря усилию художников-постановщиков, то ли под действием всех этих лекарств – начинает трансформироваться: я реально ощущал запах «Шипра» на стоящих вокруг офицерах и «Красной Москвы» на девушках. Это было удивительное погружение в другое время. Возникшее тогда состояние сопровождало меня потом на протяжении всего съемочного периода: помню, даже ощущал особый привкус во рту от газовых горелок в коммуналке… До сих пор со мной такого никогда не было. Честно говоря, обычно на съемочной площадке я чувствую себя немножко ряженым, как на сцене театра».

Трейлер картины «Шпион»

По инициативе Госавтоинспекции известные российские режиссеры сняли киноальманаха«Некуда спешить». Это часть широкомасштабной социальной кампании, инициированной при поддержке Российского союза автостраховщиков и реализуемой общественной организацией «Движение без опасности».

Главной целю кампании является задача объяснить водителям, что спешка на дороге крайне опасна и нередко приводит к страшным ДТП. В съемках киноальманаха, приняли участие известные российские кинорежиссеры: Федор Бондарчук, Петр Буслов, Борис Хлебников, Сергей Осипьян, Александр Лунгин и Владимир Котт. В ролях заняты такие актеры как Оксана Акиньшина, Алиса Хазанова, Людмила Аринина, Ксения Раппопорт, Мария Шалаева, Сергей Пускепалис, Сергей Бадюк, Петр Федоров и другие.

Ролик о съемках киноальманаха

Сразу после Нового года 4 января в отечественный прокат выйдет приключенческая комедия режиссёра Веры Сторожевой «Мой парень — ангел». Зрителя ожидает легкий настроенческий фильм, а что еще нужно в Новый год.

Студентка Саша 31 декабря спасая кота падает из окна, высота не очень большая, но кончится все могло вполне печально если бы ее падение не смягчил собой юноша со странным именем Серафим. Странным у молодого человека оказывается не только имя, герой признается Саше, что он Ангел. Серафиму приходится приложить немало усилий, чтобы доказать девушке, что Ангелы существуют. По мере развития сюжета Саша начинает проникаться к Серафиму нежными чувствами. А разве можно влюбляться в Ангелов?

В фильме в небольшой роли снялся Василий Степанов. Герою картины «Обитаемый остров» по роли опять придется примерить форму, которая как известно сидит на нем превосходно. Похоже создателями фильма больше эксплуатируется фактура Василия, чем его актерское мастерство. Впрочем поклонники таланта молодого актера будут я уверен рады и этому, ведь после нашумевшей дилогии Федора Бондарчука Василий Степанов практически исчез с отечественных экранов, решив полностью сосредоточиться на учебе в Щукинском училище. К тому же компания у Степанова в фильме вполне завидная: Артур Смольянинов, Анна Старшенбаум, Иван Охлобыстин, Гоша Куценко, Никита Ефремов, Сергей Пускепалис, Иван Макаревич и другие замечательные артисты.

— Согласитесь, что без концепции за военное кино браться безнадежно: должно быть нечто, что хотите сказать вы и только вы. У «Сталинграда» есть этот стержень?
— Есть, но это не так просто объяснить. В самом общем виде — это кино мифологическое. По-моему, эпоха военного реализма закончилась. Для сегодняшних людей — в особенности молодых, на которых, как на большинство аудитории, я обязан ориентироваться — это уже миф. Сталинград же — вообще особенная территория, даже по сравнению с остальным пространством войны. Там существовали другие правила, действовал свой устав, там человек, продержавшийся два дня, считался ветераном. Там действовало водяное перемирие, и снайпер глаза в глаза, на расстоянии двух метров, смотрел на противника, набирающего воду. Там не было разделения на военных и гражданских, потому что Сталин запретил эвакуацию. Воевал реально весь город, каждый дом. История войн не знает ничего подобного. Как это снимать средствами традиционного реализма? Тут возможна только поэма. Возьмите «дом Павлова»: никто не знает достоверно, что было потом с Павловым. То есть знают, разумеется, но народ предпочитает верить в легенду о том, что он не умер в восемьдесят первом, а стал монахом Троице-Сергиевой лавры. А монахом стал другой Павлов, тоже защитник Сталинграда, — представляете? Это вообще невообразимая ситуация — два месяца не могут взять четырехэтажный дом, не знают, как он снабжается боеприпасами, держат его 24 человека, среди них две медсестры, в подвале мирные жители сидят, их эвакуируют потом через подземный ход… У нас это «дом Громова». Держат его семеро. Семь мужчин — и одна семнадцатилетняя женщина с ними. А напротив — немец, которого, надеюсь, исполнит мой друг Тиль Швайгер. Он принципиально не хочет играть нацистов — так мы ему написали бюргера, который стал человеком войны. Другого актера с трудом представляю на его месте.

— Я с некоторым ужасом узнал, что вы решились на 3D…
— Понимаете, я привык, что почти все мои действия сопровождает некоторый ужас. Сначала на это реагируешь нервно, потом привыкаешь, потом это становится для меня стимулом. Взялся за «Сталинград» — кошмар. Предположил, что часть картины будет в 3D — конец света. Это люди еще сюжета не знают. Там ведь наша героиня родила, и современное обрамление собственно военной истории строится на судьбе ее сына — сорок третьего года рождения. И зритель до конца не будет знать, чей он, собственно, сын из этих семерых, которые с ней в доме. Я вам сейчас скажу, а вы не вздумайте писать. (Говорит.)

— Ну, знаете…
— Знаю! И на это иду. А если всю жизнь думать, кто что скажет, — шагу не ступишь. Чтобы нравиться, все должно быть маленькое. Я не умею делать камерные вещи и не буду. Это будет огромный, вызывающе ни на что не похожий, странный, провокативный военный миф по сильному сценарию. Писал его Илья Тилькин, музыкант, сценарист нескольких телефильмов, нашего поколения человек. Я сразу ему сказал: Илья, это должен быть выдающийся сценарий. Он: ты от меня многого хочешь. Я: этот сценарий может быть либо выдающимся, либо никаким, и это, говорю, твой шанс. После него ты будешь другим человеком, и у тебя будет другая жизнь. Он сделал его, и я не могу еще сказать, какой это будет фильм, но сценарий — сейчас нет работ такого уровня.

Теперь что касается 3D. Просто чтобы вы себе представляли стилистику картины — там первая же военная сцена фантастическая. По Волге движутся люди и пушки. Это притопленные для маскировки понтоны. Вот это их движение по водам — такой стилистический камертон. Или вот сцена: молодой радист Сережа, интеллигентный мальчик по кличке Тютя, устраивает девушке этой, Кате, праздник. Приглашает вдруг в кино. Она: какое кино?! Он ведет ее по лабиринту разрушенных квартир — там будет все это хорошо построено, чтобы квартиры все со следами прошлой жизни, мирной. И приводит в одну на четвертом этаже, где в ровный пролом, квадратный, как экран, видно небо. И в нем начинается воздушный бой, как настоящее страшное, недостоверное кино, под музыкальную тему, которую пишет мне композитор Дэвида Линча — Анджело Бадаламенти. Если знаете, он не только кинокомпозитор — у него симфонии исключительные по драматизму. И когда пересказываю людям картину — я ставлю эту тему: по ней все уже видно. Вот этот кусок — ночной воздушный бой сквозь пролом — будет в 3D.

Это ведь вообще такая штука, с которой пока непонятно, что делать. Опыта нет. В этой технологии снят пока один удачный фильм — «Аватар». Прочее все — пробы. Кэмерон сказал, что после «Аватара» отдохнет и сделает сорокаминутную драму, чтобы показать возможности 3D в серьезном жанре. Ну, пока будет отдыхать, мы уже, надеюсь, снимем. Там же не только батальные сцены, это любовная драма прежде всего.

— «До того ль, голубчик, было…»
— В окопах желание обостряется до неимоверности, потому что постоянное соседство смерти вообще компенсируется дикой сосредоточенностью на любви. И там есть у нас ключевой момент — девочке этой на день рождения дарят баню. В грязи же все — им тяжело, а ей каково? Нагревают воду, устраивают бочку… И вот пока она там, на третьем этаже, в бочке, и все знают, что она там голая, они тут всемером внизу. Без единого эротического момента хочу это снять, без голого тела вообще, но чтобы страшное напряжение. И где мне взять эту девушку — ума не приложу: нужно, чтобы была сложившаяся актриса и чтобы ей было семнадцать лет, во всяком случае, не старше двадцати.

— Гроссмана действительно будете использовать?
— В одном-двух эпизодах. И радист Сережа — несколько из первого тома, «За правое дело». И вот это ощущение, когда они друг от друга на расстоянии двух метров, глаза в глаза, — но об этом многие писали. Только в кино этого пока адекватно не было. Потому что нельзя про Сталинград рассказывать — «как было». Надо — чтобы это было, как Троя.

— Тему Сталина все равно не обойдете.
— Обойду, потому что не в Сталине дело. Сталинград и Сталин — разные вещи. Это для Сталина и Гитлера мотивация была — взять город Сталина, защитить город Сталина… Сталинград в 1943 году, если угодно, наименее сталинская территория в России. Территория свободы, где советские законы не работают. И человеческие не работают. Работают сверхчеловеческие. Насчет того, что воевали за Сталина… Мне кажется, никто там, собственно, не воевал за Сталина, это была с советской стороны страшная, неостановимая месть, потому что война идет два года и у всех уже за спиной свои сгоревшие дома, свои изнасилованные сестры, свои убитые товарищи — в общем, это уже степень крайнего, непримиримого остервенения. И немцы чувствовали, что это месть. И что она справедлива. Чем дальше шла война, тем меньше у них было веры — они же понимали, что делали. И оправдывались постоянно — перед собой, перед русскими: «Это вы нас превратили в зверей! Мы больше не солдаты, мы животные!» Это есть в картине. В этой войне вообще идейное, политическое, советское очень быстро слетело. Осталось в чистом виде героическое — пограничное состояние между богом и зверем. Вот я про это хочу снимать.

— Боюсь, это будет труднее «Острова».
— Труднее «Острова», смею надеяться, в моей жизни не будет ничего. Я сейчас не верю, что у нас был съемочный период 11 месяцев и что я его пережил, хотя и с тяжелым нервным срывом посередине. Когда мы сейчас строим разрушенный Сталинград под Москвой, я с невероятным облегчением думаю, что могу взять простой, а не инопланетный кирпич, что мне не надо красить песок… «Остров» был большой мир, выстроенный с нуля. Съемки шли в состоянии непрерывного аврала, когда пропуск каждого дня влетает в десятки тысяч долларов и доводить натуру до ума приходится стремительно; когда надо за считаные часы из картонного танка сделать настоящий; когда ни одно земное приспособление не имеет права попасть в кадр… и все это на такой жаре, которую москвичам слабо неделю выдержать, а мы полгода в ней прожили. Это вообще были 11 месяцев на сковороде, самим не верится.

— «Остров» окупился?
— Сейчас уже полностью. Готовим 3D-версию для международного проката.

— Говорят, кризис добил российское кино окончательно и даже «Сталинград» вам придется делать с госучастием.
— Будет с участием, потому что принята новая модель финансирования, и я — при всех возможных претензиях и уточнениях — ее считаю оптимальной. И деньги на кино у государства будут, потому что сейчас, когда на эту систему финансирования устремлены все глаза, там будет абсолютная прозрачность. И уверяю вас, российское кино будет окупаться. Мейнстрим-то уж во всяком случае. Правда, чтобы окупалось, стране нужны четыре тысячи кинотеатров. Сейчас меньше двух, и все сосредоточено в европейской части — в Сибирь и на Дальний Восток оно вообще не попадает. Если сейчас в крупных добывающих регионах начать строить кинотеатры — а на это деньги есть, — российское кино станет приносить прибыль. Государственное финансирование — то есть заведомая убыточность — это область артхауса, фестивального кино. Плюс в гос­поддержке нуждаются аниматоры, детский кинематограф и в значительной степени документалка. А чтобы нормальная драма была дотационной — это бред, и с этим надо кончать.

— Вы много снимались в последнее время?
— Больше, чем когда-либо. Во-первых, это «Про любоff» — по Оксане Робски, сняла Оля Субботина, театральный режиссер. Думаю, это будет в каком-то смысле веселей и уж точно неоднозначней первоисточника. Вторая картина — «Шпионский роман» по Акунину режиссера-дебютанта Алексея Андрианова: думаю, это будет главный кинопроект «России 1» в следующем году. Конечно, «Белая гвардия» по Булгакову Сергея Снежкина, который буквально потряс меня как человек и профессионал. Я там Шполянский и, признаюсь, в жизни так не психовал перед пробами. А в августе съемки — «Два дня», Дуня Смирнова по собственному сценарию. Мы с Ксенией Раппопорт, на двоих фактически история. Я московский политик, достаточно крутой, она музейный работник, чрезвычайно духовный. Я рушу мемориальный музей русского классика, она спасает. На этой почве — любовь с великолепным вывертом в конце.

— Ну так была уже «Тема»!
— Ну так тема никуда и не ушла. Музейные работники есть, московские начальники есть, попытка влюбиться и очиститься — нормальная вещь для них после сорока…

— Я вот впервые у вас в ресторане «Ваниль» и удивлен порядком цен. Очень пафосное место.
— Нормальное место, учитывая расположение. У нас и другой ресторан — «Бистро» на Саввинской набережной — с таким же уровнем примерно. Когда мы это начинали, то делали все вручную, вплоть до покраски стен в зале. Насчет уровня цен все правильно. Днем яблоку негде упасть.

— Кто же сюда ходит?
— Главным образом люди, которые напротив.

— Из храма Христа Спасителя?
— Нет, чуть подальше. Там, где звезды красные.

— Вот прямо так и ходят?
— А что, им обедать не надо?

— Давайте я вас поспрашиваю про людей под звездами?
— Я вам мало что про них скажу, потому что все мое участие во власти ограничено членством в «Единой России».

— Но знаете-то вы много. Например, вернется ли Путин в 2012 году?
— Не дождетесь.

— Думаете, я очень этого жду?
— Я имею в виду — прогноза от меня не дождетесь. Я человек неполитический, не в том смысле, что боюсь высказываться, а в том, что у меня единственное орудие — интуиция. Скажем, когда рассматривалось несколько вариантов преемника, я угадал Медведева, но публично ни на кого не ставил. Не моя профессия. Допустим, я могу вам сказать свое чисто интуитивное мнение, что Медведев пойдет на второй срок, а потом, через шесть лет, вернется Путин. Но никаких рациональных аргументов у меня нет.

— А Путин через восемь лет еще сможет?
— Он в прекрасной физической форме.

— Вы как знаете, а меня не устраивает, чтобы при Путине прошло двадцать лет моей жизни.
— Ну и ради Бога, критикуйте, пишите. Я только против того, чтобы это становилось модой, чтобы фронда превращалась в то, что правильней назвать фрондежом. Когда в Интернете, да еще чаще всего анонимно, безопасно, высказываются люди без убеждений — просто потому, что это мода. Такая же мода, как у снобов сейчас — ходить в кинотеатр «Пионер» и смотреть артхаус, в котором они, к слову, ничего не понимают. Но так принято. Сейчас надо очень интенсивно думать, понимать, разбираться в происходящем — а не вписываться в тот или иной тренд: кончились моды, мне кажется. Я никогда не говорил, что мне все нравится. Но вы знаете в истории России эпоху, когда простой человек, а не элита, жил бы лучше, чем сейчас?

— Семидесятые.
— В семидесятые годы средний класс был прослойкой потолще, но как жила сельская Россия, вы наверняка помните. И какая была жизнь у пролетария, тоже помните. И прелести закрытости. А что касается вертикали — я тут себе устроил большую поездку по России. Мы не представляем, какая она на самом деле большая. Она большая чудовищно, и как можно этой территорией управлять без сильного, жесткого менеджера — я не знаю. Пусть этот менеджер вызывает бесконечные претензии и будет мишенью критики со всех сторон — это нормально. Но никаких особых зверств я за ним не знаю, а деловые его качества меня устраивают вполне.

— Вы отлично понимаете, что если массовый человек живет относительно прилично — мы обязаны этим никак не деловым качествам вертикального менеджера, а ценам на нефть.
— Но, знаете, и ценами по-разному можно было распорядиться. Стабфонд сработал, дальше надо пробовать как-то из этой зависимости вылезать, но я не вижу пока человека, который бы предложил внятную альтернативу. Вы видите?

— Откуда он возьмется при таких выборах и таком телевидении? Но появится, если щелку открыть.
— Про телевидение согласен, но оно как раз зашевелилось.

— Не могу не спросить: как вы воспринимаете Суркова?
— Мощнейшая фигура. Может быть, самая мощная в смысле изобретательности и устойчивости: креатировать всю русскую политическую жизнь, чтобы тебя при этом так долго не съели…

— Может, не надо всю-то ее креатировать? Пусть она сама немножко.
— Но сама она вообще не движется. Сегодня политики нет. Может быть, мы вступаем в новую эру, когда она не нужна либо принимает какие-то формы, которых мы пока не знаем. А все прежние — партии, парламент — уже не выражают ничего. Что нарастет снизу — посмотрим, это может оказаться профсоюзное какое-то движение, а может автомобильное, но я бы поставил на шахтеров как на единственную реальную силу. С них, может быть, начнется новый класс.

Это что же, серебряная свадьба?!

— Вне зависимости от моих с вами согласий или несогласий — приятно видеть человека, занятого делом, которое ему нравится.
— Я проживаю сейчас свое лучшее время. Это, наверное, пик. Меня прёт так, что я боюсь взорваться. Никогда так не пёрло…

— А каким образом вы умудряетесь так долго и безоблачно быть женатым?

— Нет у меня никакого рецепта, потому что это большое личное везение — накрыло в восемнадцать лет и с тех пор не отпускает. Серьезно, я никем по-настоящему не увлекался, кроме жены; двадцать пять лет уже — это какая же свадьба будет? Серебряная?! Я ее продолжаю любить и, что самое прекрасное, хотеть. Вот на ноутбуке сегодня ее разместил, на рабочем столе. Признаться кому — смешно…

Дмитрий Быков
Собеседник